обновления
Поэзия • 18 апреля 2017
Поэзия • 06 марта 2017
Внутренние новеллы • 03 марта 2017
Поэзия • 04 февраля 2017
Переводы • 19 января 2017
Зацепило?
Поделись!

ДИАЛОГ № 68

в письмах Сергея Ташевского и Андрея Полонского


Сергей ТАШЕВСКИЙ:

Человек не растение,
Но цветение и смятение
Пчёл над пасекой снов делают нам погоду.
А кнопка «Escape» — главное изобретение,
Предотвращающее свободу.

Первая в верхнем ряду, немного особняком,
Как дом в затерянном месте,
Соблазнительный знак — не знак, а так, чтобы дать тайком
Возможность закваске забыть о тесте.

Слепленные из божественных проверок на «здесь и сейчас»,
«вчера и завтра», «ни эллина, ни иудея», «благая весть»…
Милый мой, пора нам, наверное, глаз
Подставить под то, что и правда на свете есть:

Клавиша-детонатор, двери, выход за быт,
Плюс век к выходным?
Или возможность забыть о невозможности быть
Иным.

*


С ними нечего и разговаривать. Они
Решили всё навсегда, оставив запасный выход.
Старая скрипучая дверь — хоть распахни, хоть пни,
Но лучше закрой, чтобы ветер тепло не выдул.

Тут нечем греться, кроме печки в граффити а-ля рус,
Растопив её дровами с чужих закорок,
Или музыкой шестидесятых. Но она, боюсь,
Звучит уже на всё сорок.

Они живут между Севастополем и Москвой, то есть
Там и тут (квартира в столице, а вот и домик на двоих),
Не особо богато, хотя Бог весть —
Есть ли здесь деньги или Бог, надо ли о них.

Впрочем, проза жизни —
Кондитерская, где грызёт пирожные мышка
На окраине приморского города, даёт им доходы, но
То ли не сюда, то ли мало слишком…
Короче, деньги — говно.

Не сомневаюсь, ты видел сотни подобных парочек,
Подходящих старым русским домам, как корове «бе»:
Вроде ржавый ухват у стены — и подставка для курительных палочек
Из магазинчика «Путь к себе»…

Разумеется, никакого мяса, никакого сыра,
Никаких наркотиков и вина, рыбы, сахара, кофе, чая…
Правда, с ними живёт подружка (кажется, Ира) —
Немного курит и пьёт, но постепенно тоже дичает.

Ей, собственно, и нечего ловить. Не вышла фэйсом,
С годами на груди (только у мужчин за плечами, но я не о том) —
Сплошные разочарования, как с жизнью ни бейся:
Приехала из Москвы с кастрированным котом.

Всё было бы так печально, так печально…
Если не знать, что есть
Какой-то свет изначальный, колокольчик венчальный,
И он просто должен, обязан быть где-то здесь!

Я, знаешь, так привык что всё неспроста, что диск у штанги
Не только добавляет вес, но и прибавляет сил,
Что если бы на небе появился ангел,
Я бы удивился: только сейчас? Вот что бы я спросил.

Ей двадцать, ему тридцать пять (для детей цветов
Это возраст засад, когда побеждает плющ,
Если не полоть этот сад «чёрной», травой, «винтом»
По каталогам эдемских кущ),

Возраст, когда в растерянности плоть. У кого, конечно, как.
В конце концов есть и мак, он тоже растёт на огороде,
Но в доме дело даже не табак —
Приходится выходить перекурить на природе.

Когда выходишь, видишь будто сквозь сон,
Хотя, конечно, это явь — черноморская зимняя осень —
Номер дома. Голубой краской выведен он.
Большая цифра «68».

Несмолкающая музыка. В этом домике, здесь —
Коллекция в несколько тысяч «компактов». Самая большая
В Крыму. С 64-го по 70-е годы — всё есть.
Больше нет ничего. Поэтому дом ветшает.

Местами он похож на тибетский монастырь из страшного сна
Какого-нибудь усталого Далай-ламы:
Комната для медитаций — коврики у окна
С хреново вставленной рамой,

Вдруг — самовар, вдруг — запечный горшок,
Вдруг — европейская сантехника, на которой иней…
Кажется, ещё грязи тут на вершок,
И с криком на улицу ринется кундалини.

И всё-таки это дом-портрет,
Дом-местоименье
Тех, кто есть, и тех, кого нет…
Да причем тут поколенья,

Там же всё написано на фасаде, да?
Это одна из засад на пути,
По которому никогда
Никому не удавалось никуда дойти.

(Этому месту ровно год. Нихрена там не пашет водопровод,
И огород зарос так что и чорт на него забьёт.
Даже «Пинк Флойд» в таких местах не поёт,
Только «Грэйтфул Дэд» поёт).

Эта девушка не знает наверняка,
Что моя строка как-то коснулась
Её кудрей, её флэта, её ништяка,
Она вообще, может быть, ещё не проснулась,

И этот парень тоже не знает в своей святая святых,
Построенных собственноручно по образу шестидесятых,
Обо всём, что я сейчас так неловко пихаю в стих,
Где рифмы как пыль висят, но

Господи, как хочется, чтобы ангел — хоть наяву, хоть во сне —
Явился и наполнил смыслом эти обманки,
Чёрный ангел на «Харлее», если так ясней.
Так ли важно, какой он марки, ангел?

Утро, дождь и град. Миру явно за шестьдесят.
Подстава время, погода.
Они идут в гараж. Они заводят старенького «Москвича»
1964 года,

Купленного тут по случаю, когда был ещё июль —
Юбилей его автомобильных шестидесятых…
Я не могу удержаться. Я сажусь за руль
И везу их куда-то.

Машина послушна. Как будто всегда была.
В сторону Инкермана, в сторону Свана
Едем мы, выпивая с горла,
Чтобы хотя бы немного казаться пьяными.

А всё же нам дальше, им ближе. Я уступаю руль.
Выхожу под морось.
Какая серьёзная у нашего времени роль,
Какая небольшая у этой машины скорость!

Запасной выход забит. Тянет влажным дымом под ним.
«Москвич» отъезжает к какому-то неизвестному нам покою.
С ними нечего и разговаривать. Им
Можно только помахать сквозь пелену рукою.



Андрей ПОЛОНСКИЙ:

Ну я, право, не знаю, откуда ты так жесток,
время — тяжёлый барьер, его не возьмёшь на «хуй ли»,
кого-то спасает Восток, кого-то Вудсток,
кого-то «сидим и курим».
Цельная жизнь, да в нашей интерпретации, это всего лишь наша игра,
для многих она так же выглядит, как для тебя эти шестидесятые,
засыпать пора, просыпаться пора,
мне нравятся Битлз, курительные палочки, джинсы в заплатах.
Я тоже тоскую о той эпохе, когда я был юн,
но посвятить ей жизнь — не хватило терпения,
так же, как прослыть знатоком рун
или участником большого движения.
Я разбросан, дружище. Чужой — повсюду, с каждым — любой.
Никто не скажет: у него самая большая коллекция вибраторов и вагин,
потому что нет у меня её. Кроме тебя, Насти, — то есть того, что люди называют любовь,
я совершенно один.
В общем, где-то я им завидую. Так жил Мадисон,
только лет двадцать назад, в восемьдесят четвёртом году,
приезжали к нему иногда, слушали Фрэнка Заппу, трахались под музон,
и весь остальной мир посылался в пизду.
Мы гуляли по улицам, как большая семья.
Мадисон — длинные волосы, лысина, какой-то жакет.
Встречная бабуся вдыхала: Боже! Мадисон отвечал: Да, бабушка, это я.
И не было никаких сомнений на сей предмет.
Да, Серёга. Я мечтал бы в доме том побывать,
расшатать там кровать, — как бы спела всё та же Аня,
у меня с бытом подобным, блядь,
извини, связаны воспоминания.
А так жить? Не знаю. Не исключено, что счёл бы за честь,
если бы выпало. А в остальном — эпоха — разогнутая подкова.
Линейное время любому готовит месть.
Нас тоже догонит. Помяни моё слово.



Сергей ТАШЕВСКИЙ:

Ты знаешь, а я, пожалуй, всё-таки о другом, не на то нажим,
Хотя есть и печаль, и разочарование, и привкус смерти
В том, как что-то дорогое до боли становится почти чужим,
И начинаешь думать о времени как о тверди.

Эта эпоха достучалась до них не через двери, через окно,
Через чёрно-белое кино, где вольно придумывать цвет.
И «Дорс» кажутся для них попсой, и Леннон, но
Только потому что для них ниши во времени нет.

Вот какую телегу я слышал там поутру:
«Были шестидесятые, психоделики, настоящий рок,
Потом на всё это наложило лапы свои ЦРУ,
Одних сгубило, других засунуло под замок,

Разогнало движение, купило радио Би-Би-Си,
Завело попсу в мозги и поставило всюду жучки.
С тех самых пор, Господи нас спаси,
Нечего в мире ловить. А кто ловит, те дурачки».

Это печально и странно — такие во времени рубежи
Придумывать себе, используя для них ветхий, злой материал,
Особенно если речь о временах, в которые ты не жил,
Которые не ты когда-то и потерял.

А всё-таки в этом есть больше верности, чем
Верность тому «сегодня», которое не собирает вместе
Наперекор заботам, висящим как автомат на плече,
Странных людей в странных местах под странные песни.

Причем тут жестокость? Всё есть как есть. Или нет как нет.
Резкость зрения — неблагодарнейшая из тем.
А если в глазах у меня печаль — так лишь потому, что я снова увидел свет,
Исчезающий в темноте.



Андрей ПОЛОНСКИЙ:

То, что мы видим свет — это ещё не конец,
главное — не терять форму по пустякам,
бытие в осаде, — как сказал Карпец
вдогонку к стихам.
Бытие в засаде, перефразировал бы я,
помятуя о двойном значении этого слова,
бытие ставит ловушки для небытия,
и довольно толково.
Человек расшатал устои, но устроил себе режим,
это как победить у Трои, а потом шататься по свету, не умея попасть домой,
я и сам не знаю, правильно ли мы расположили свой Рим
между светом и тьмой.
Но мы наработали немного пространства для своеволия, пространства для
праздности, праздников, нег,
всадники Апокалипсиса ещё далеко от наших границ,
а что где-то они уже побывали, так это не первый век
рассказывают люди из нор, с лицами без глазниц.
Знаешь, спрямлённые лица. Только нос, уши и рот,
всегда раскрытый в ожидании, что бросят туда еду,
такой говорит только о том, что жуёт,
урод, носом чует беду.
Для него всё закончится вместе с его едой.
В качестве еды можно хавать и рок, и Восток,
и Дургу — дуру, и Шиву с большой елдой,
и восторги интеллектуалов, и девичий сок.
И поэтому, увы, одна из главных наших задач — охранять свою
территорию от их богов и тревог,
как бы ни было тебе это чуждо, свято хранить границы,
чтоб чужие не вырыли нор возле наших дорог,
чтоб, гуляя по ним, ещё можно было бы заблудиться...



Сергей ТАШЕВСКИЙ:

А помнишь, как нам хотелось верить: спасутся все?
Конечно, памятуя — человече слеплен из пыли,
Притчу про зёрна на камне, не взошедший посев...
Никто не упрекнёт, даже если бы отступили.

Для отступления ровно столько путей, сколько дорог вперёд.
Стражники у ворот, на устах проклятья,
У истории новая песня про поворот,
И петух орёт
Как всегда некстати.

Лет двадцать назад, когда
Каждая нота, каждое слово, кажется, шли в севооборот,
Была зеленей трава и зеркальней вода,
А не наоборот —

Ни я, ни ты не задумывались, называть ли время своим,
Отвечать ли за каждое слово,
И где назло эпохе основывать новый Рим —
Но именно тогда он и был основан —

Думали ли мы, дунули ли вы?
Думали ли вы — дунули ли львы?
Что иным уж траве не сносить головы,
Траве не сносить головы?

Эй! Какая тяжесть нас прибила к земле,
Что её не повернуть руками?
Часовая стрелка в петле,
В часах двадцать пятый камень,

Пасечник топчет посев,
Пчёлы воют что суки —
Ну как вы спасётесь все,
По какой по такой науке?

Знаешь, я тут читал
Книжку про Лири и Шекли.
Не Бог весть какой астрал,
Если жизнь — сестра. Что, ослепли? —

Скажет любой дурак,
Левым он будь или правым...
Слушай, мир не дурак —
Он и ЛСД ПРОХАВАЛ!

Сознание всё не шире.
Создание всё не уже.
Только Атлантика — (в тире)
Превращается в лужу,

Только большая аптека
Опережает заразу:
По статистике к центру века
Стариков будет больше в три раза.

Я полагаю, в разрядке
Ничего не поправишь.
Кнопка «Escape» в порядке.
Но есть ещё много клавиш...



Андрей ПОЛОНСКИЙ:

Ну, мне не кажется, не блазнится,
что в прошлом были другие лица,
лучшие врубы, чистые Римы,
что это, дескать, непоправимо.

Время стало тверже и мы умнее,
я пока иду вверх, да и ты со мною,
бесконфликтное время, — я в нём существовать не умею, —
зато умею и вратами быть, и крепостной стеною.

Третья мистическая сменилась четвёртой,
В третьей, увы, не мы праздновали победу,
это не спор, поверь мне, и не может быть спортом —
за истиной строго идти по следу.

Я тоже слаб. В казарме играю в карты,
желаю лежать у речки и смотреть, как плещется рыба,
но когда они наступают, поверь, у меня азарт есть
их отправлять в зловонные топи, ибо

они нам мешают, бля, и, или сумеем мы их,
или они нас, никакого мирного сосуществования,
как у турков с ромеями, а отбившись, осуществим иные,
как их там, желания. Предадимся воспоминаниям.

Нашей территории осталось мало. Чересчур мало.
И чтоб защитить её, годятся любые орудья.
Львиные пасти, змеиные жала,
и люди, главное — весёлые люди.

Мы собираем людей в своё ополчение,
нам подойдут многие, и немощные, и слепые,
главное, чтоб они понимали: мир стоит того, чтоб дать за него сражение,
стать либо былинной былью, либо звёздную пылью.

Спасутся все, — Оригену привет от меня. Тем не менее
это тема конца, а мы пока в середине,
и не я отвечаю за их спасение.
Не надо думать, что мы уже победили.



Сергей ТАШЕВСКИЙ:

Что-то меняется: время мнёт яйца,
Сначала всем нравится, потом успокаиваются,
Потом удивлённо пялятся,
Потом глаза лезут на лоб,
А время всё мнёт яйца,
Мнёт яйца,
И наконец хлоп!
Такая модель ab ovo
Бытует с корней,
Многие очень толково
Рассуждают о ней —
Возрастом благородным
Придерживая за пах
Нечто недетородное:
Свой страх.
Нету опровержений,
Поскольку любой
Расплачивается поражением
За любовь,
(Печаль за откровенье,
За волю — клеть),
Смертью за мгновение
Сметь.
Мы разве что играем
В другое «быть»,
Не подвываем,
Не учим выть,
Вся наша тема не
Про мрак и свет,
А то, что времени
Нет.
О том и речь, но
Что чушь молоть —
Плоть не вечна,
Уязвима плоть,
Одни монахи
Не кладут на весы
Накипь
Божьей росы.
На этой грани,
Где визави
Небесной срани
И плотской любви,
Куда не кинь ты клин журавлей,
Небо всегда правей.

Комментарии (0)

Чтобы оставлять комментарии
необходимо авторизоваться:

    Чтобы оставлять комментарии необходимо авторизоваться!