Когда из трех лифтов работает только один, и тот не на тебя, потому что стоит на пятнадцатом с тех пор, как ты вошел, чтоб подняться на двадцать пятый, начинаешь осматриваться.

Время ожидания лифта — лунка времени. Она никогда не застывает. Чего не скажешь о пейзаже вокруг. Где глагол вдруг превращается в существительное. Лифт едет или нет? Ни одного свидетельства, чтобы убедиться.

Даже семейство армян, папа с уставшими глазами, мама с потрепанным макияжем вокруг затмившихся солнц и сынок с наглым взглядом. Тоже не знают про лифт ничего. Он стоит на пятнадцатом. Папа, кстати, таксист. Недавно припарковался так, что чужие во дворе не объедут. Вышли из машины всей семьей. Ну, работа таксиста та еще работа. Бывают приключения. Но всей семьей со смены? Может встретил? Или они с ним весь день катались? А может продал машину, и взял из своего парка, чтоб покататься с женой и ребенком на выходных. И вот так вот, как будто это было не позавчера, а только что, они вошли в подъезд и ждут лифта.

Лифт вроде работает, но почему-то поехал вверх. И есть деталь, которая отличает выдуманную картинку от реальной. У стенки рядом с мужиком — желтая сумка курьера. Курьер на такси? Неплохо, если вдуматься. Но вряд ли от жизни в России ты ждешь этого. Когда там сдали Карабах, но ты давно перевез всех родственников, и только на Успение — Хахохорнек, праздник Освящения винограда, — еще мечтаешь взойти босиком через старый город к службе, неся в руках свежую гроздь. Дед стареет и уже почти не выходит на улицу, хотя раньше так любил гулять и баловать внуков. Работа пожирает время, как пираньи, почуяв кровь. Деньги — вот они, в руках, ногах, в голове, если те слабеют. Рядом, в общем-то, никого. А жена говорит, как страшно трясся грузовой лифт сегодня, и что правый лифт не работает уже третий день, а стоит на их этаже, что мастер на доме, вот прям тут, за железной лифтовой дверью, чинит, надо ему сказать. Куда вернуться, как?

А лифт все-таки едет, причем едет вниз! За железной дверью сломанного грузового что-то упало и звякнуло. Неужели лифтовой мастер тоже в этой лунке, или он вообще из нее не выбирается и всегда остается незримым, там, за дверью. Эдакий шаи-хулуд, владыка вечности, серфит от лунки к лунке, выныривая, чтобы сделать существительное глаголом — починить лифт. И вдруг выронил ключ, когда о нем вспомнили.

Вполне может быть, я его видел полчаса назад, он как раз ехал с двадцать пятого на пятнадцатый. Нет в чертах лица той узбекской мягкости. Слишком светлокож для таджика. Если из Казахстана, то с северного приграничья или из вторых бастардов бывшей советской столицы. Просто парень в империи, в спортивной кофте вертел ключами на пальце. Ни за что не подумаешь, что лифтер.

Лифтеры, которые ставили грузовой лифт, вообще — лифтеры — отдельная каста. Лифт для них — это то, что портят люди. Ладно раскрашивают как забор. Но написано же — не набивайтесь больше шести, или там худейте что ли, нафига ставить ногу под дверь, если есть кнопка. Но для людей это лифт. А то, что он на тросе туда-сюда 70 метров, и хер его знает, чего случится и тормоза не сработают? Страшно, конечно, но лишь бы ездил. Вот и чинят, и, в отличие от многих, знают и с риском практикуют законы физики, механики и электричества на высоте. Как будто и впрямь у них на это целая вечность. Старые лифтеры поэтому всех ненавидят. Слишком хорошо знают, как работает время изнутри. Когда лифт, может, еще поживет. Но этот молодой — он по-другому думает. Он чинит новый лифт и роняет ключи.

А старый, но рабочий лифт снова стоит на пятнадцатом этаже. Впору знакомиться, тем более в заднем кармане — бутылка коньяка. Не армянского, конечно, который давно уже и не армянский вовсе за пределами Армении. Крымский. Он всегда крымский, и тогда, и сейчас, и везде. Я слышал, как под грохот солнцепека вдалеке сгорают старые сады. Но кассетами по пляжу. Но ненависть войны. Похоже время никогда не было мирным. И как тут без точки над «i», когда время — это стихия мiра, ветер в поле замутов и тем. Как там они под Кременной, Нью-Йорком, на улицах Волчанска? Царю небесный, Трисвятое по Отче наш. Всегда и везде — война. Но хотя бы лифт, который на минуту подарит глазам расписанную стенку: «здесь был секс 12.10.2019» с приписками дат и поздравлениями от соседей, едет. Едет вниз.

И снова всё затихло. То, что мы обычно называем тишиной, на самом деле самообман. Чтобы его разоблачить, в такой момент стоит посчитать количество звуков, которые на самом деле остались. Свистит сквозняк из-под дверной щели, таит дыхание лифтер за железной дверью, сопит пухленький мальчик с наглым взглядом, поскрипывает трос в шахте, гремят взрывы за Авдеевкой, в располаге звучит гитара. Лунка времени так устроена, стоит лишь навострить ухо. Но сказано в Исходе, что люди близ Синая «видели глас». Значит, ни уши, ни глаза здесь не помогут, только мешают. Не то, что на войне. Из нее надо как-то выскакивать, победой или смертью. Нужны глаза, уши, руки, ноги, нужны снаряды, рэбы, птички и аптечки. Нужна светлая голова. Чтобы земля, политая кровью, носила семена победы. Победы над смертью. Три точки, три тире, три точки, Господи. Три точки, три тире, три точки.

Почти натюрморт, если не смотреть на табло с номером этажа. Он продолжал меняться, набирая скорость. Не сорвался ли с тросов? Когда двери открылись, из них вышел хозяин курьерской сумки, закинул ее на плечо и побежал к выходу. Семья забилась в лифт, и он поехал. Они пожелали хорошего вечера на шестнадцатом этаже. Двери закрылись, осталось всего девять этажей, чтобы рассмотреть тишину.

Кастоправда
>