Мне просто нужно начать об этом говорить, хотя бы попытаться, — подумала я, застыв в оцепенении перед каменным изваянием. Собака по кличке Цири понимающе вильнула хвостом и ухнула на землю в ожидании. Не знаю, сколько я так простояла, пока нутро болезненно содрогалось, — тело, сознание — навзрыд, все перестало подчиняться законам физики. Хорошо, что у меня большие темные очки, а то совсем странная и неловкая сцена какая-то. Вокруг — прорва туристов. Люди заходят и выходят из музея Блокады Ленинграда, мимо, гремя этюдниками, проносятся нарядные студентки из Мухинского училища... Стою перед монументом, не шелохнувшись, слезы в тяжелых родах выковыриваются из правого глаза. Травмированный, слабовидящий — он всегда так, лишь по особому поводу, словно битое стекло из него сыплет. Левый глаз — здоровый, изливается легко, пустой водой, а сейчас пристыженно затих. Я смотрю на свою ленинградскую Мадонну. Рядом останавливаются прохожие, я чувствую их скользящий взгляд по ее суровому лику, слышу короткие щелчки цифровых камер, и они уходят, так и не заметив священнодействия. Какие же стены между людьми и мирами, — думаю. Столп соляной, пылающий огонь рядом, а не человек, и какое облегчение — никому ничего не заметно. Ну, экзотичная дама с волкоподобной собакой, что такого...

Даже если б я была в порванной до бедра юбке — в Питере не факт, но все же больше шансов быть замеченной, чем сейчас. Все обыкновенно, ординарно. Глубокий тыл, малодушно занятый тривиальными вещами. Ветер и летняя духота в штатном режиме. Мне же холодно и жарко одновременно, я нахожусь в другом измерении. Похоже, меня и вовсе нет. И как же страшно, вдруг сгорю, подойти и прикоснуться к краю Ее одежды. — Да, я так делаю периодически, — во время ночных прогулок, когда сердце совсем распекает от ярости и тоски...

Когда это началось? И как это связано с Т.? Ну конечно связано.

Мы впервые узрели Ее вместе с Т. В марте 22-го. Т. как раз приехала со мной попрощаться. Накоротке. Утром у нее был самолет обратно в МСК, а затем — дальняя дорога в тридевятые царства с неясным конечным пунктом, без обратного билета...

Это не было запланировано, но мы успели на кусочек вечерней службы — канун Великого поста, Прощеное Воскресение... Во время молитвы в свете лампад лица священников и прихожан были наполнены какой-то новой торжественной решимостью. Кто-то плакал. Т. настороженно слушала проповедь, а, я следила за ней краем глаза. «Мол, смотри, сестричка! Где здесь злобная антиукраинская пропаганда?»... Мы вышли из храма, парящего над Невой, поехали ко мне домой жарить блины. У Т. с собой был косяк сильной травы. Зачем-то она привезла его к нам Питер, наверно, случайно. Мы покурили, и она потеряла сознание, видения охватили ее. Я озабоченно кормила ее медом с ложки, она пришла в себя, мы долго пронзительно говорили.

«Не уезжай, это ошибка», — в сотый раз повторяла я. «Ну как, Стюх, мы уже решили, собрались...», — с легким сомнением отвечала Т., и в сердце шевелилась подлая уверенность, что удастся ее остановить. И продолжала наседать: «Ты сейчас не понимаешь, что творишь, что сделает с нами линия фронта. Где бы ты ни была, ненаглядная, это произойдет! Это случится!». Т, невероятно красивая, с растрепанными пшеничными волосами и ярким очерченным ртом, щурилась на свет лампы кошачьими бирюзовыми глазами и отрицательно покачивала головой. А затем мы долго слушали мой старый плейлист и рассматривали увесистый альбом с картинами эпохи Ренессанса и Барокко.

Он и сейчас стоит на полке. В первые полгода разлуки, а тогда мы уже крепко поссорились, я еще доставала и листала серебристо-бархатный фолиант, чтобы найти ту самую картину, над которой Т., одурманенная сенсимильей, так долго зависала в ту мартовскую ночь. Мне казалось, что я смогу найти ответ, решить этот ребус, почему же она уехала. На самом деле, это дурацкая картина, сплошная уловка. Немецкий фокусник нарисовал букет и разбросал по стебелькам и листикам живые тайники — жучков, гусениц, странных тварюшек, — хоть и на виду, сразу и не заметишь никого...

«Неизбежно. Это произойдет. Комплекс отъехавшего, эмигранта. Ты будешь прикована к цифре, выискивая в потоках дурных новостей неопровержимые доказательства, что правильно поступила, покинув Родину, мордор, оркостан, рейх или как там нас станут называть твои де-товарищи», — тихо продолжала я, ставя блины на стол. Не помню, что было потом. То ли говорили без умолку, то ли сидели в тишине. Такое случается с очень близкими людьми, — бессловесный и, быть может,- самый важный разговор. Помню, что тотальное расставание казалось абсолютно нереальным, бессмысленным и совершенно несерьезным,- безвкусной уловкой. Как тот букет Миньона...

Мы вышли на улицу, под ногами захрустел лед, присыпанный снежной пылью. Щенявая волчица радостно кружила по скверу, свесив от удовольствия на бок красный сказочный язык. Вдруг на другой стороне переулка я приметила высокую светлую тень. Она трепетала, словно буддийские флажки на ветру. «Что это? Откуда?». Мы подошли. Оказалось, это новая скульптурная композиция — женщина с осунувшимся лицом, в длинном одеянье, и мальчик, похожий на маленького Пушкина возле нее. Женщина приобнимает мальчика, но не крепко — не прижимая к груди, как мать сына, а покровительственно и немного отстраненно, но именно в этом движении проступало нечто ошеломительно реальное и достоверное. То, что я приняла за тибетские флажки издалека, были схваченные в камень фрагменты прострелянных окон, заклеенных по-военному крест-накрест. «Как я раньше тебя не замечала?» — изумилась я. Да легко. За разъездами по городам и весям пропустила дату — 78-ая годовщина снятия Блокады, когда новый монумент установили на невысокий круглый пьедестал. Он был покрыт вмерзшими в лед гвоздиками, и силуэты мальчика и женщины словно парили в воздухе. Мы долго стояли и смотрели на женское лицо — скорбь, смирение, решимость и даже узнаваемые назидательные нотки учительницы в чертах и позе. Дети преподавателя, мы легко распознали четко переданную скульптором Бродарским (уже позже выяснила, кто автор, и как называется работа) мимику и сразу поняли — 100 процентов, блокадная учительница. У нее давно кончились силы, но она будет заниматься с этим мальчиком, и мальчик выживет, выучит и ответит урок. Неиссякаемое упрямство призвания, личная отвага, перемешанная с голодными галлюцинациями, отчаянием, ... озаренная святостью... В камне будто дул сильный ветер, а мы созерцали этот внутренний поток не в силах отвести глаз от открывшегося нам лика.

Под желтыми фонарями питерская ночь сделалась магически синей, того самого цвета из набора советской гуаши, который быстрее всего кончался. С неба припустил мелкий мартовский снег. Т., словно, полемизируя, воскликнула: «Сколько горя и печали несет война, посмотри!». Я промолчала. В каком-то смысле я не очень мирная. Бытие — всегда в осаде. За него необходимо сражаться, чтобы оно не исчезло... «Не покидай нас, Господи! Помилуй! не оставляй нас!» — только повторяла и повторяла про себя. Я начинала прозревать, и уже отчетливо видела, как по горизонту несется бескрайняя черная ящерица, способная смести под корень весь мир, отправить в небытие. Покрытая чешуей, наполненная ядом и скверной, она неотвратимо ползет в нашу строну и легко снесет, нас, смертных, высосет по одному, разорвет на части, растолчет в порошок... Хотелось заорать на сестру, но я сдержалась. Крик пришел позже.

Утром мы коротко обнялись, и Т. уехала. С тех пор мы не виделись. По ночам, когда Соляной переулок пустеет, я прихожу к своей тайной Мадонне, прошу у нее милости, прикасаюсь к ее каменным одеждам и слушаю нездешний ветер. Из правого глаза вытекает новая порция битого стекла. И тогда я вспоминаю, что прототипом ленинградской Мадонны была пережившая блокаду любимая учительница скульптора. Звали ее Надежда.

Кастоправда
>