В некоем тридевятом начале, точно в сказочном Риме, явилось Слово.  И ни один, даже самый мастеровитый  писец, не мог подобрать к нему чистую и ясную рифму. В небесных канцеляриях кипела работа: купидоны и серафимы, райские птицы и беззлобные  змеи, искали и никак не могли подобрать ключ, отпирающий врата. Впрочем, прежде чем отчаяться и отказаться от своих поисков,  они уже догадывались, что Слово это велико и непостижимо, настолько что трудиться им и трудиться до предсмертного хрипа последнего грешника….

Лунатики в городе.
Я хочу вам рассказать кое-что из истории одной болезни. И  пусть некоторые и назовут ее лихорадкой или же постыдной зависимостью, или даже манией, или того хуже - нервным расстройством, -  замечу, все куда сложней и запутанней.
Начнем с того, что поэзия - а речь пойдет именно о ней - вовсе не " салонная томная дама под вуалью",  пропахшая нафталином позапрошлого века, склонявшая своих адептов к самоубийству, и окружавшая их ореолом проклятости. Нет-нет, девица  давно сбросила старомодные наряды,  и ходит теперь по улицам едва прикрывшись, полунагая, с пистолетом в руке, призрачная и жестокая, как последняя героинщица c мытищенских трущоб, роковая и соблазнительная, как признанная порнозвезда, подлая и бесчестная, как сентябрьская шизофрения…
О, Грейвс, скурпулезный исследователь кельтизма, ты называл ее белой богиней! Ты говорил о служении к ней, ты писал о том, что поэты - ее трепетные весталки, гордецы и достойнейшие из достойных. По-твоему они должны еженочно камлать на лунный свет, уводящий в потустроннее блаженство объевшихся мухоморами шаманов. Они должны бегать босыми по лесу, вознося хвалу ветру, вступая в сговор с перелетными птицами, они обязаны быть королями с  виртуальными  коронами на кудрявых головах, и при встече с простыми смертными, хотя бы и в милицейском участке, нести свое восклицательное послание,  расправляя плечи. Они должны слышать далеко, и к ним должны прислушиваться. Их глаза должны сиять так, что давка в метро рассеивается, как дым, сама собой, и пассажиры все как один начинают вздыхать и рыдать над строками утреннего, еще не остывшего изразца.
На деле же давным-давно здравый и прогматичный рассудок авторитетно рекомендовал держать писак подальше от трона и вообще где-нибудь на окраине, в метафизической помойке. Чтобы они не путали слова, не нарушали гармонию государственного распорядка и ясного смысла. Эти шуты и бродяги, высмеивающие простые истины, сбивающие спонталыку толпы туристов на площади - .кому они нужны вместе со своими музами, шумными балаганами, телегами с ворохом исписанных бумажек, дискетами, наверняка с опасными вирусами..
В городе и без того неспокойно. В городах никогда не было и не будет спокойно. Безработица. Пробки. Выборы. Сбор подписей.  Терроризм.
Пусть литераторы занимаются литературой и не высовываются. Мечтатели мечтают. Иллюзионисты множат иллюзии. А горожане разве что бросят сочувственный взгляд. Чудаки, мол, живут же и такие.
Разве белой богине, этой лунной диве с обнаженной грудью,  место здесь, в этом времени, в этом городе, громыхающем, надрывным, скрежечущем, завывающем? (Один мой знакомый поэт попросил бы сделать погромче звук ритмичной бетономешалкии и мелодичного эскаватора). Разве ее свита не рассеялась  где-то по дороге, за ненадобностью, невостребованностью?(сколько поэтов числится в союзе литераторов?) Разве слово сегодня имеет самостоятельную ценность, без финансовых обязательств, куплей-продаж, без относительно предвыборных речей и бытовых скандалов на бракоразводных процессах? Слово как послание, слово как оружие, слово - как  аномалия. Слово, задающее ритм и содержание жизни,  жизни под колпаком современности, которая по сути своей мало чем отличается от любой другой современности, поскольку сакральное и подлинное всегда было припрятано, присыпано кленовыми листьями, а фальшивки дрейфовали на поверхности и были доступны всем - за деньги  или даром, duty-free, на расхват. 

Разговор в ОГИ (круглосуточный клуб объединенного гуманитарного издательства)

-      Сколько времени, не подскажете?
-      Без пяти три. До открытия метро два с половиной часа.
-      Присоединяйтесь, мы здесь празднуем.
-      .Что празднуете?
-      Сами пока не знаем. Бабье лето, наверное. Скажите, а кто этот молодой человек, вон за тем столиком около фортепьяно
-      А что?
-      Да вот, смотрим, он уже несколько часов что-то пишет, пишет, а потом сжигает бумажки в пепельнице.
-      Ну, поэт значит, наверное, а кто же. Еще один местный графоман.
-      Почему графоман?
-      А смотрите как он картинно бумажки рвет, точно роль репетирует. Вот пригласите его к нам, он до открытия метро будет эти бумажки перебирать и читать, читать, читать.
-       Нет уж, спасибо. Но все-таки вы как-то жестоко.
-      А с поэтами можно только так. Жестко и без сентиментальностей. Поэзия не терпит слащавых. и мечтательных , такие должны были перестать слова рифмовать лет в шестнадцать, ну в семнадцать.
-      Водку пьете?
-      Конечно, пью.
-      А вы чем занимаетесь, если не секрет?
-      Не секрет, я хм… историей занимаюсь.
-       Понятно. А поэтов за что так не любите?
-      Да нет же, почему. Поэты конечно, эксцентрики, эгоисты, эксгибиционисты и извращенцы, тщеславные  психопаты, повернутые всякие, аутсайдеры, наркоманы, пьяницы, но историю делать мне помогали.
-      Вот как? А пойдемте танцевать?
-      Нет, спасибо, я староват для танго, лучше посмотрю на вас, молодых,  красивых, подающих надежды.
-      Надежды для чего? Для истории?
-      Для чего же еще.
.-     Но вы уходите? Почему?
-      Нет-нет, я здесь, среди вас, смотрю, слушаю, радуюсь, пью за здоровье.
      (Незнакомец поднял стакан и исчез).
-       Ну, пошли скорее танцевать, а то мелодия кончится!


 
Как я стал литератором.

Мы встретились на улице. Рядом с визгом пилили деревья.  У меня было дурное предчувствие.
Мы поднялись на второй этаж по гранитным лестницам, перила пахли свежей краской, эхо равнодушно возносило наш разговор к верхним этажам. Уселись за стол, зашелестели бумаги, изъятые из папки.  Женщина, сидящая напротив, с нежностью посмотрела мне прямо в глаза, но быстро опустила голову: "То, что вы пишете , - мало чем отличается от обычных экспериментов ваших ровестников".- Пауза. - "Оставьте лучше литературу, и подумайте о будущем. В конце концов, вам придется позаботиться о вашей маме- Пауза.-  Литература - увы - не приносит ни денег, ни удовлетворения.-  Пауза. - Тем более поэзия," - добавила женщина.
.Мы немного поговорили на общие темы, и через пятнадцать минут спустились по лестнице вниз. Деревья все допилили, и теперь рабочие грузили обрубки в контейнер, торопясь уничтожить свидетельства погрома. 

Одна моя приятельница, талантливый художник и девушка из почтенной старомосковской семьи, обосновавшись в Америке, больше всего была удивлена тамошним отношением к поэзии. В хорошем обществе нельзя признаться: я, мол, поэт. Писатель, филолог, журналист, художник, музыкант, гробовщик, - пожалуйста, а вот к поэту отношение весьма сомнительное. Примерно такое же, как к сутенеру. Человек наживается на дармовой красоте мира. И не приносит никакой общественной пользы. Поэт – неудачник, графоман, изгой, маргинал. Априори, до того, как кто-то послушал его стихи (о чтении стихов за стаканом виски и заикаться даже не следует, - люди просто будут вставать и выходить из комнаты).
При этом поэзия как таковая в американском обществе в относительном почете. У них есть главный поэт нации (должность вполне официальная, даже сам Бродский сподобился), стихи изучают в университетах, о поэтах пишут книги и порой снимают кино. Быть поэтом неприлично именно в практической жизни. В повседневной. В той, где говорят о страховке и надвигающихся выборах. Восторгаются детьми, собаками и кошечками. Заключают и расторгают брачные договоры, ходят в универсамы и совершают покупки.
И, мне кажется, такой взгляд на фигуру поэта естественен и справедлив. Ведь как нам видится современное цивилизованное общество? Это пространство, где каждый занят своим делом, живет по закону и не вмешивается в круг интересов ближнего. Где в идеале существуют равные шансы обладать деньгами и вещами, а о других возможностях никто и не заикается. Ибо неприлично. Вот в таком-то обществе, такому человеку, с характером, положением и дисконтной карточкой, поэт должен быть неприятен. Как ложная претензия безо всяких общепринятых оснований.
Художник украшает жилище. Фотограф продает снимки в журнал. Беллетрист рассказывает истории и помогает занять свободное время. Шоу-мэн развлекает, проповедник заботится о спасении души, врач лечит, актер завораживает, актриса пробуждает эротическое вожделение и служит объектом для подражания.
А поэт со своими новыми, никем еще не оцененными стихами? На них даже не затрачено особого труда. Подумаешь, двадцать строк, теперь еще часто и не в рифму.

…Недавно я перечитал подряд несколько сборников китайской классической поэзии в переводах Гитовича.  И, не в первый, кстати, уже раз, почему-то отлично представил эту ужасно далекую страну, на расстоянии десять с лишним тысяч километров, десять с лишним веков, этих людей, которые шли на север и возвращались на юг, чертили кисточкой свои иероглифы по совершенно недоступным для нас, данников азбуки, правилам, плакали о своем императоре, оставившем дворец, и о своей Поднебесной, ставшей добычей северных варваров. Нет, я отлично знаю, что переводы Гитовича весьма далеки от оригинала, что в китайской поэзии важен не только текст, но и рисунок, что поэзия непереводима и родному языку верна. Вот только не могу представить себе прозы, информационной сводки, картинки, музыки, которая  так же уничтожала расстояния, делала родными совершенно дальних людей, по крайней мере совершенно дальние имена. Это был полноценный диалог, даже больше, чем диалог. Никакая история про Ду Фу не открыла бы мне о нем больше, чем несколько строк:
«На тысячу домов, под мирным солнцем
Раскинувшихся в утреннем покое,
Который раз гляжу я терпеливо
С моей невзрачной башни над рекою….»
Поэт пишет послание без адреса. То есть он передает слова, музыку слов, которую должен услышать кто-то, кроме него. Это просто и банально, письмо, брошенное во время и вовремя, прочитанное кем-то тоже вовремя и во времени, часто на другом конце земли.
Поэтому будем терпимы ко всем, и к юношам, и к старикам, и ко вполне взрослым чудилам среднего возраста, которые сочиняют стихи. Они, вне зависимости от умения и таланта, просто шепчут слова в беззведную ночь будущего. Потому что надеются, что там тоже окажутся люди.

…Потребительское общество устроено просто и достаточно справедливо. Ты предлагаешь товар. Знания, умения, навыки. Если эти вещички хоть кому-то, но могут оказаться полезны, их у тебя покупают. Все в выигрыше, и никто не в претензии. Человек есть, что он ест. По тому, что ты потребляешь, тебя и судят. В зеркале твоего потребления – твои привычки, вкусы, возможности. Механика твоего стиля, И здесь все можно просчитать.
Слово отступает, укрепляется царственное число. Формулы маркетинговых исследований, формулы статистических отчетов. Десятиричный код, через который выражен окружающий мир.
Старая, уже отстоявшаяся поэзия, достаточно прочно укоренена в этом каталоге. Залог ее успеха – школьные и университетские курсы, труды стиховедов, солидные издания с комментариями. Кажется, что все уже сказано и ничего больше не нужно. В какой-то степени это верно. Только одно словечко в этом выводе хромает. Не сказано, - подсчитано. А кому охота в тысячный раз переделывать балансовый отчет?
В этом положении внимание к современной нам поэзии – единственный способ вырваться из-под диктата числа, спрыгнуть с карусели потребления. Хотя утверждать, что ты слышишь эти едва уловимые мелодии, витающие между небом и землей, грешно и опасно. Расслышать можно что-то совсем не то, и потом расплачивайся…
Он почти свой парень, она почти хорошая подруга, и зачем только эта нелепая блажь сочинительства?
Поэт – последняя трагическая фигура в нашу мирную самодовольную эпоху. Его никто не заставлял, он выбрал это сам.

2Андрей Полонский
Мне кажется , вы несколько сгущаете краски Что мешает работать, скажем, в банке или на заводе,не вступая в конфликт с потребительским обществом а в свободное время сочинять стихи?
И пользу людям приносить и дельно проводить свободное время?

Интересно, существовало-ли НЕпотребительское общество?

Спасибо за добрые слова о Ду Фу.

В пелене снегопада
ведём мы усталых коней.

В неприступных горах
Мимо вечного снега и льда.

Всё опасней тропинка
И камни нависли над ней

отморожены пальцы
И трудно держать повода.

Далеко мы ушли
От спокойной китайской луны.

Скоро-ль , крепость построив,
Домой возвратимся, друзья?

тучи к югу несутся
К равнинам родной стороны.

Мы глядим, но увы,
Нам на тучи взобраться нельзя.

извините за вторжение  постороннего на ваш элитный форум

с уважением
Петя